Наверх

Георгий Дронов очень быстро и вполне заслуженно получил звание «главного семьянина страны», представ в образе Костика, спортивного журналиста и эмоционального отца и мужа, в сериале «Воронины» на телеканале СТС. Экранному персонажу Дронова настолько верят, что самого актера часто ассоциируют с его героем и спрашивают о личной жизни его Костика Воронина. Обо всех персонажах, в которых «вживался» Дронов, а еще о детских мечтах и о том, почему режиссеры не зовут его сниматься в полнометражных фильмах, актер рассказал читателям «Реноме».

Георгий Дронов: «Если ты берешься за дело, доводи его до конца»

Материал и фото предоставлены телеканалом СТС

— Георгий, как вам кажется, почему на экранах так много семейных сериалов?
— Потому что люди очень устали от сериалов с бандитами. Они хотят историй, в которых смогут узнавать себя. Кроме того, семейные сериалы — это всегда немного сказка, где скандалы заканчиваются миром и смехом. Они буквально производят терапевтический эффект. Так, «Воронины» показывают, что в семейной жизни не должно быть никаких тайн друг от друга. Как только кто-нибудь из героев задумывает хитрость, он тут же попадает в нелепую ситуацию и провоцирует конфликт. Подобные сериалы действуют как лечебная физкультура в реабилитационных центрах — сама по себе она не сможет исцелить человека, это ведь не операция, но какое-то положительное влияние, конечно, оказывает. Понятно, что научить человека жить счастливо ни «Ворониным», ни другим сериалам не удастся. Перед ними такая задача и не стоит. Но если вся семья соберется вечером у телевизора, посмотрит «Ворониных», посмеется, отдохнет, одно это уже обеспечит тот самый лечебный эффект.

— Когда Вас встречают на улице, то частенько называют по имени вашего героя — Костик Воронин. Чем Вы на него похожи?
— Мы с Костиком оба любим лениться. А больше, пожалуй, ничего общего у нас нет.

— Расскажите, как Вы попали на съемки «Ворониных»?
— Совершенно случайно: мне просто позвонили и предложили. Я пришел на пробы, ни на что особо не надеясь: как раз разразился серьезный кризис, не было практически никакой работы. А уже потом, когда мы начали пробовать играть, мне показалось, что у нас сложился очень интересный ансамбль. Да и сама история очень хорошая — человеческая, добрая и смешная. Словом, история о людях.

— А на пробах Вы этой истории не рассмотрели?
— На пробах мы играли маленькие отдельные истории, которые мне сразу понравились. Разумеется, я знал, что это будет за жанр, но когда мы начали играть, я понял, что эта история сильно отличается от обыкновенного ситкома своей человечностью и жизненностью. Безусловно, в персонажах присутствует небольшая комедийная утрированность, но она больше связана с проявлениями характеров, а не с гиперболой человеческих пороков. Так как проект — калька с американского, мы изначально были заложниками уже существующих образов. Сразу было прописано несколько сезонов, и все шутки, ситуации и столкновения внутри сериала уже были выверены. Нам оставалось только «надеть» эти образы на себя и постараться с ними срастись, почувствовать их своими. Самые сложные — первые серии. Слава Богу, продюсеры приняли правильное решение, и мы начали съемки не с первых серий, а выборочно: седьмую, восьмую, четырнадцатую. Чтобы потом эти первые затерялись в череде других. Потому что первые серии должны выстреливать, и, снимая их, мы должны быть полностью подготовлены, чтобы зритель сразу нам поверил и, что называется, пошел за нами. Это очень правильный ход.

— Вам самому нравится Костя?
— Костя — абсолютно среднестатистический парень, крепкий середнячок. Это тот тип людей, которых у нас большинство. Появись у него возможность — он сможет как подняться, так и опуститься. Но он держится посерединке. У него есть не только работа, цель, семья, но и непреодолимые жизненные препятствия в виде его родственников, которые создают огромное количество проблем. Американская версия сериала называется «Все любят Реймонда», и в названии завуалирована идея, что все не просто любят, а постоянно достают Реймонда. Он — последняя точка насмешек, все конфликты решаются через него, он как товарная станция, на которую со всех сторон прибывают поезда. Он хочет, чтобы всем было хорошо, он такой человек. И именно из-за того, что он такой средний, все его попытки выкрутиться из ситуации оказываются комичными, потому что он и вырулить-то нормально не может. Он постоянно зарывается и тонет в своем вранье. Пытается сделать лучше для всех, начинает забываться, путаться, и в результате получается глупость. Но, несмотря на это, он постоянно окружен любовью своей семьи — и это важно.

— Авторы проекта «Все любят Реймонда» с первых съемочных дней присутствовали на площадке. Они мешали актерам или, наоборот, помогали?
— Помогали. Мы снимаем совершенно по другому принципу, в отличие от американцев. В Америке есть целая телевизионная культура ситкомов, которая берет начало еще с тридцатых годов. А самый известный ситком «Все любят Люси» в Америке до сих пор обязательно показывает один из 150 каналов. Только вдумайтесь: он идет постоянно! Это шедевр, надо просто видеть, как в рамках этого ситкома существуют актеры. Он первый, но это уже вершина юмора, актерской игры, режиссуры, это классика. К нам же это пришло совсем недавно. И мы до сих пор пытаемся адаптировать его к нашей среде. Это сложно. Например, те же мюзиклы хоть и идут у нас с некоторых пор достаточно часто, все равно в России плохо приживаются. Ситкомы же потихоньку занимают свое место. Но американцы снимают одну серию в неделю. Мы же должны снимать серию за два дня. Мы идем по проторенному пути, конечно. Но наша задача изначально была понять, как работать дальше, потому что мы осознавали: не будут же американцы постоянно с нами сидеть.

— Теперь уже не сидят?
— Нет, сейчас в эфире — оригинальные серии, а не калька с американского сериала. Теперь сценаристы фантазируют на основе нашей жизни, персонажи стали более живыми и еще более близкими по ситуациям зрителю. Теперь все, как у нас: поездка за грибами, празднование Дня десантника, критика нашего автопрома… Нам, актерам, играть стало еще интереснее. Раньше мы могли подсмотреть подсказки у коллег из зарубежного проекта, а тут нет аналогов.

— Как у Вас сложились отношения с коллегами на съемках «Ворониных»?
— Замечательно! У нас из пяти главных героев четверо окончили Щепкинское театральное училище, и только Дужников — из Щуки (Щукинское театральное училище, с 2002 года — Театральный институт имени Бориса Щукина — прим. ред.). Словом, прекрасная школа, прекрасные люди. Продюсеры не зря уделяют столько внимания кастингу. В «полном метре» ансамбль, может, и не так важен, потому что там используются другие приемы и сильно отличается сам творческий процесс. А здесь нам нужно пройти вместе довольно долгий путь, создавая легкий продукт, который будут смотреть люди. У меня большинство работ — комедийные, и я могу сказать, что нельзя снимать комедию, находясь в конфликте. Поэтому мы стараемся поддерживать максимально хорошие отношения.

— Когда Вы росли, как складывалась ситуация с родителями? Они так же активно включались в Вашу жизнь, как родители Кости?
— Нет, у меня такого не было. У меня за спиной два творческих вуза, а это ненормированное обучение с раннего утра до позднего вечера. Потом параллельно появился театр, начались спектакли. Конечно, конфликты были, потому что я постепенно выключался из общественно созидательной семейной жизни. Скажем, вместо строительства дачи ехал на репетицию. Но это все так быстро закрутилось, что все безоговорочно приняли меня с моей будущей профессией.

— И все-таки кем Вас родители видели в юности?
— Я рос в то время, когда еще был Советский союз, а в семьях приветствовалась некая профессиональная династия. У меня по маминой линии много строителей, папа окончил МГТУ им. Баумана, он инженер. Но были и творческие люди в роду, музыканты. Мой дядя и его супруга, например, пианисты. Есть у нас архитекторы и даже один актер.

— Вас самого в какую сферу из вышеперечисленных тянуло?
— Я даже не знал, чем буду заниматься. В школе я много времени уделял спорту. Плаванию спортивному, например. У меня было не очень хорошее здоровье, и чтобы его поправить, меня отдали в спорт. Таким образом я был грамотно отлучен от улицы. Но потом по состоянию здоровья в восьмом классе спорт закончился: получилось, что мы одно лечили, а на другое напоролись. Возник вакуум, а вместе с ним и страх, потому что у меня до последнего момента не было профориентации. Меня устроили в музыкальную школу по классу ударных инструментов, и я за два года закончил четыре класса. Таким образом, у меня опять не случилось улицы. Вернее, случилась, но ее было значительно меньше, чем у ребят моего возраста. А потом родители по окончании десятого класса стали общаться со мной на предмет того, куда пойти поступать. В первую очередь, чтобы не оказаться в армии. И тут возник Институт культуры, факультет режиссуры театрализованных представлений. И, знаете, Щукинская школа: можно сначала разозлиться и стукнуть кулаком по столу, а можно стукнуть кулаком по столу и от этого разозлиться. Вот так и я: сначала стукнул кулаком по столу, то есть поступил в институт, а потом для меня открылся удивительный творческий мир, и я начал себя в нем искать. Это просто удача. Получилось, я банально хотел не ходить в армию и совершенно случайно нашел что-то свое.

— Ваша первая роль?
— Старик. В Институте культуры я попал в самодеятельный театр. У нас была сильно развита система клубов, которые принадлежали профсоюзам, большим заводам… И Институт культуры готовил специалистов, которые становились руководителями духовых студий, самодеятельных театров, танцевальных коллективов… Я попал в самодеятельный театр на базе МХТИ. И первая роль моя была в спектакле «Записки сумасшедшего» Гоголя. Режиссер сделал инсценировку в жанре психоделической драмы. История была такая, что Поприщин сразу оказывался в сумасшедшем доме в одной палате с другим сумасшедшим — стариком почтмейстером. Как раз того, другого сумасшедшего, я и играл. Образ собирательный — это и Плюшкин, и Собакевич, и Акакий Акакиевич вместе взятые. Это была моя первая роль. Грим занимал полтора часа — когда я вышел на сцену, родители меня не узнали. И это было приятно. С этим спектаклем я открыл для себя театр. И понял, что режиссер — это профессия, которая связана с жизненным опытом. А мне было девятнадцать лет — какой жизненный опыт, это же только начало пути. Поэтому после Института культуры я поступил в театральное училище. Однажды пригласил педагога из института, он посмотрел мой спектакль, потом еще один, и сказал: «Ты знаешь, пока есть время — иди». В принципе, я могу сказать, что прошел этот путь очень быстро, практически без терний.

— А не в творческой среде Вам работать никогда не приходилось?
— Почему? Одно время я продавал машины в автомобильном салоне своего друга. Был недолгий период, когда не предлагали актерской работы.

— Своими актерскими талантами брали?
— Да, я играл в менеджера (улыбается). Знаете, чему научил меня спорт? Если ты берешься за дело, доводи его до конца. Как в плавании: если ты прыгнул, тебе по-любому надо доплыть. Лучше всего, конечно, первым, но доплыть надо по-любому. Я научился не бросать дело, за которое взялся, и делать его так, чтобы самому не было стыдно. Пусть ты и на этот раз не приплывешь первым, но ты должен проплыть хотя бы лучше, чем в прошлый раз. Стимул появляется. Что касается работы в автосалоне, стимулом было количество проданных машин, потому что от этого напрямую зависела моя выручка. Было приятно, я узнал много о машинах, начал в них разбираться, понял, к чему я склонен, выбрал свою марку, нашел автомобиль, который соответствовал бы моему представлению об идеальном авто. Но я перестал заниматься этим раньше, чем у меня появилась работа. Потому что понял, что это — не мое.

— Разонравилось играть в менеджера?
— Я просто уговорил себя: сейчас я играю эту роль, чтобы было, на что кормить семью. И потом, когда человек просто сидит дома, он начинает гнить. Движение и стремление к чему-то просто необходимы. Мне тогда очень помогла моя жена, помогла мне остаться тем дятлом, который долбил в одну точку. Потому что многие актеры в силу жизненных обстоятельств уходили из профессии, начинали искать себя в чем-то другом, но уже без возврата в эту профессию. Как туманом затягивает, и все сложнее и сложнее вернуться…

— А у Вас мысли такие были — уйти из профессии и начать все сначала?
— Никогда. В этом как раз и заключается человеческий подвиг моей второй половины: зная, что это не приносит денег, она поддерживала меня, чтобы сохранить, чтобы как только появится шанс, я бы оказался к нему готов.

— Как переживали безработицу?
— Тяжело. Но я всегда себе говорю, что у меня есть театр. Как бы у меня ни шли дела на поприще кино, театр в моей жизни был, есть и будет. На сцене актер встречается со зрителем один на один. Там нет ни спецэффектов, ни второго дубля. Ты должен сыграть на сто процентов только здесь и сейчас. Как любой артист, я каждый раз переживаю из-за отсутствия работы. Но не потому, что хочу, так сказать, подбросить дровишек в костер своей славы, популярности. Вовсе нет! Я считаю, что невостребованный актер чем-то напоминает созревший плод, который уже готов упасть с ветки, но есть его никто не хочет. И он начинает киснуть внутри себя, и от этой кислоты становится просто плохо.

— Помните, на что потратили свой первый крупный актерский гонорар?
— На подарки. Первый мой большой гонорар был после фильма Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник». Снимали НОМЕРАмы в Праге, получали очень большие суточные. Гонорар я частично потратил на машину (хотя папа все равно добавил) и привез две сумки одежды — на всю семью. И еще купил на дачу белый пластиковый стол и шесть пластиковых стульев. Они живы до сих пор (улыбается).

— В одном из своих интервью Ваша экранная жена, актриса Екатерина Волкова, сказала, что с Вами очень легко работать, в том числе и потому, что на Вас нет налета звездности. Что Вы понимаете под выражением «звездная болезнь»?
— Звездная болезнь — это выпячивание своего «Я» по отношению к другим. Когда человек перестает относиться к своей профессии как к профессии. Когда актер, допустим, забывает, что по сути он — всего лишь исполнитель, рабочий. Только кто-то стоит у станка, а он — на сцене. Нельзя превращать профессию в какой-то культ. Представьте, если, например, хирург вдруг прервет операцию и закричит: «Мне не нравится этот скальпель, принесите другой! Что за дурацкие тампоны вы мне дали! Какой идиот поставил тут эту капельницу?» Это же бред, согласитесь. Так и в актерской профессии. А самое главное, что люди, которые ведут себя подобным образом, в конечном итоге начинают плохо делать свою работу.

— Вы часто вспоминаете о том, как в детстве занимались плаванием. Вам хотелось быть первым?
— Я очень хотел быть первым — хоть раз, но первым. Я никогда не занимал призовых мест. Много занимался спортом, меня не выгоняли, ко мне хорошо относился тренер, но олимпийским резервом я не был никогда. Поэтому первым стать очень хотелось: выиграть, встать на этот пьедестал. Кажется, этого так ни разу и не случилось. Нет, у меня были какие-то грамоты за первые места в спортивных лагерях, но это совсем не то. Это не то что мы бежали кросс, и я пришел первым. Таких побед, когда ты оказываешься лучшим из большого числа, у меня не было.

— Зато удается быть первым сейчас, когда Вы проходите кастинг и получаете роль…
— В принципе, да. Наверное, все взаимосвязано, надо было просто подождать…

— В судьбу верите?
— Конечно, а как можно не верить? Все прописано. Но я не фаталист, я просто верю в необходимое стечение обстоятельств. Ведь все испытания даются нам только для того, чтобы мы, преодолев их, стали лучше и сильнее. А не для того, чтобы они нас сломали. Жизнь, как спорт: дает испытания, чтобы мы их преодолевали и поднимались на новую ступень. А если ты ломаешься, значит, это твоя слабость. Значит, этот поворот судьбы был тебе дан, чтобы проверить тебя.

— А если человек после такого поворота сломался?
— Это не значит, что все рухнуло, нет. Просто ты опустился на тот уровень, откуда начинал. Это переход количества в качество. Ты набираешь всего-всего, и работ, и опыта, и либо потом преодолеваешь все это и идешь дальше, либо это тебя сгибает, и ты, как в игре, возвращаешься на пять клеточек назад. Возвращаешься и начинаешь все сначала. Жизнь имеет цикл, я постоянно с этим сталкиваюсь. Мой цикл — семь лет. Я точно знаю, что через каждые семь лет я подхожу к важному событию, где должен сделать выбор. Если сделаю правильный выбор — пойду дальше. Но через семь лет я все равно встану перед новым выбором.

— Какие, например, важные решения Вы принимали при наступлении очередного семилетнего цикла?
— Это выбор института, потом внутренний выбор профессии, поступление в театр и так далее. Вообще, нам постоянно посылаются знаки. И если ты человек чуткий, ты их не можешь не заметить. Если ты замечаешь, ты защищен, по аналогии «предупрежден — значит вооружен». А если ты этих знаков не видишь, то все равно рано или поздно тебе дадут в лоб. Поэтому чем раньше ты заметишь многочисленные намеки, тем лучше. Например, едешь по какому-то делу и вдруг теряешь паспорт. Проходит время, ты опять возвращаешься к этой идее, и опять по дороге теряешь паспорт. Очевидно же, что тебе намекают: делаешь что-то не то? По сути, чем занимаются психоаналитики? Они за тебя раскручивают цепочку, которую тебе просто лень раскрутить. Они ничего не открывают для клиента. Просто у человека в наличии оказывается не зеркало, а другой человек, который убеждает клиента в его же собственной правоте.

— У Вас такие намеки судьбы были?
— Были. Например, так я перестал работать продавцом автомобилей. Просто понял, что больше не надо, что не деньги главное. Мне было плохо, я понимал, что какая-то искорка во мне начинала гаснуть… Или другой пример: я уходил из театров, когда понимал, что все. Для себя я уже, как губка, ту атмосферу, тот опыт, впитал. Значит, надо уходить. Это как в аквариуме. Ты его заполняешь, заполняешь, заполняешь, а потом понимаешь: все, потолок. Этот сосуд ты заполнил целиком, больше тут делать нечего. В такие моменты нужно осмотреться и открыть что-то новое. Надо что-то менять. Я ушел из театра на Юго-Западе в никуда. Пришло время, я почувствовал, что дальше не расту, ушел — и не пожалел. Я за это время сделал в жизни гораздо больше, чем многие ребята, которые остались там. Например, по окончании института я ушел сниматься к Михалкову и должен был быть уволен из Малого театра. Разумеется, меня уволили. Но преодолев долгий путь, уволившись из театра на Юго-Западе, поработав продавцом машин, просидев дома два месяца и вернувшись в Малый театр, я понял, что за эти семь лет сделал гораздо больше, чем те, кто оставался все это время в театре. Как путешествующий человек я успел впитать в себя эмоции множества путешествий и приключений. А это очень много.

— Сейчас Вы уже не играете в Малом театре?
— Нет, так сложились обстоятельства. Я хотел остаться, но ушел, потому что знаю, что он мой и я обязательно туда вернусь. Не сейчас, но вернусь. Я с ним не порвал окончательно, и только поэтому решился уйти. То, что дает Малый театр, мне просто необходимо. Я внутри сложен как актер классики. Да, у меня есть антрепризные спектакли, сейчас в моде современные темы. Да, в театре на Юго-западе я ругался со сцены матом: режиссер там экспериментатор, он первым в стране стал ставить Сорокина. Да, когда не было работы, я согласился на сериал «Саша + Маша»…

— А Вы не хотели?
— Я сначала отказывался. Но потом принял решение не ждать, когда предложат сыграть Гамлета, потому что предложить могут только в шестьдесят, а могут и вовсе не предложить. Взявшись за ту работу, я принял решение сделать ее хорошо. И теперь я могу сказать, что мне не стыдно ни за одну серию.

— А клише на Вас повесили после «Саша + Маша»?
— Разумеется. На меня повесили ярлык «Саша», и для многих режиссеров я тут же стал персоной нон грата: не было приглашений, меня не звали в «полный метр»… Я — изгой для полнометражного кино, потому что многие режиссеры отказываются работать с актерами, которые уже засветились в телевизионных сериалах. Но, тем не менее, повторюсь, мне за эту работу не стыдно, потому что я сделал ее на все сто процентов.

— После сериала «Воронины» не боитесь нового ярлыка?
— Чего бояться? Он на мне уже висит (смеется). Если на мне после этой работы повиснет новый ярлык, значит, я докажу, что я одну работу сделал хорошо, а другую сделал еще лучше. Если работа будет сделана плохо, все только плюнут и тут же забудут.

— А своего сценария у Вас нет?
— У меня есть синопсис сказки… Знаете, я только сейчас начал чувствовать, что мне не хватает времени, чтобы все успевать. Может, просто хочется отдыхать. Когда я закончил сниматься в «Саша + Маша», я сказал себе, что больше никогда в жизни не соглашусь на сериал, в котором будет больше ста серий. Потому что это колоссальная затрата психофизических сил. Это очень тяжело: работу, которая снималась восемь лет, мы сняли за полтора года. Я снимаю шляпу перед актерами ситкома «Счастливы вместе». Продюсер «Саша + Маша» являлся продюсером «Счастливы вместе». Он мне предложил режиссуру, посмотрев, как я работаю актером, послушав мои предложения. Я мог отказаться, но согласился.

— А снять полнометражную картину предложения поступали?
— У меня было такое предложение, но я испугался. Там был оператор, под которого давали деньги, и сценарий. Он мне сказал: давай, все есть — сценарий и деньги. Но я испугался.

— Ответственности?
— Нет, вопрос был в моей профессиональной подготовке. Спектакль я поставлю, да, а вот кино снять…

— Жалеете, что отказались?
— Может быть. Лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном. Если подходит человек и говорит: «А не хочешь ли попробовать?», значит, в этот момент судьба повернулась к тебе так, что у тебя появилась возможность реализовать свой шанс. Я тогда свой шанс не реализовал и думаю, что зря.

— Со времен «Саша + Маша» Вам попадались персонажи по имени Саша?
— Да. Я еще раз снялся в сериале, в котором моего персонажа так зовут. Я сразу сказал продюсерам: «Я не буду сниматься в роли героя с этим именем. Меня и так все Сашей зовут!» Они меня долго уговаривали, и, в конце концов, все же убедили. Потому что иначе пришлось бы переписывать весь сценарий. Там многих персонажей зовут как наших великих писателей: Федор Михайлович, Александр Сергеевич. Я как раз Александром Сергеевичем и был. Пушкин — кумир моего персонажа. Персонаж интересный, кстати. У него фамилия Новгородцев — почти что Новосельцев… Вот, кстати, интересный момент: в «Иронии судьбы-2» должен был играть я. Я прекрасно отношусь к Хабенскому, но кто из нас больше похож на Мягкова в молодости — я или он? (улыбается). В общем, так или иначе, Новосельцев пришел ко мне через Новгородцева. И я согласился.

— А есть роли, целиком и полностью выбивающиеся из образов Саши и Костика?
—Конечно. Например, недавно я снялся в четырехсерийном кино «Синдром Феникса». Очень необычная роль: мой персонаж заколдовывает цыганка, отключает ему память. Первая память возвращается к нему детская: он начинает заново осваивать этот мир. Следующая серия — сознание открывается до уровня подростка. Третья — до уровня взрослого мужчины, но безликого. И четвертая — его собственная. Словом, роль очень интересная.

— Вы обмолвились о синопсисе сказки… Расскажите о ней.
— Этот синопсис пришел ко мне совершенно случайно. Однажды я долго не мог уснуть, и вдруг у меня в голове нарисовалась некая схема, синопсис. Как таблица у Менделеева. Я вскочил и успел этот синопсис записать и даже зарисовать. Мне кажется, может получиться оригинально. Но для этого нужны финансы: там присутствует волшебство, необходима качественная компьютерная графика. Это не совсем детская сказка, а что-то вроде братьев Гримм.

— Сейчас Вы над этой сказкой работаете?
— Нет, сейчас меня волнует, прежде всего, моя работа в «Ворониных», я хочу сделать ее хорошо. И потом, сейчас кризис, надо, чтобы продюсеры тебе поверили. Желание второй раз пройти через предложение снять «полный метр» живет во мне до сих пор. Я его помню. Я потихоньку набираюсь визуального опыта, откладываю свои наблюдения за работой других режиссеров. Думаю, когда я сделаю новый виток, эта возможность от меня не уйдет.

— Что Вы считаете своей самой большой победой в жизни?
— Может быть, она еще впереди? Хотя каждый отдельно взятый период жизни — это своя победа. Помню, в третьем классе у нас один хулиган задирался и все время провоцировал меня на драку. И вот я сидел весь урок и трясся, потому что после, на перемене, за школой, мне придется к нему выходить. И вот стоишь, мальчишки вокруг тебя, получил свое, идешь домой, нос разбит, кровь течет, но ты все равно идешь с победой, потому что решился на это! Проиграл, но победил себя. В другой раз я заступился за девушку в метро, хотя там было сразу пять парней. Но они, видимо, так опешили, что я пошел против пятерых, и сразу же отступили. Поэтому самая большая победа — это преодоление собственного страха или каких-то негативных черт характера. Еще бывают победы, растянутые во времени. Например, я считаю победой то, что я не ушел из профессии, когда уходили многие. Жил без денег, родители помогали, супруга во всем поддерживала, взяла на себя какие-то серьезные обязанности. И вот только сейчас моя профессия стала, наконец, приносить какие-то плоды. Но я понимаю, что дальше у меня еще будет много препятствий. И может быть, только в конце жизни я смогу сказать, что самая моя большая победа заключается в том, что я остался нормальным человеком.