Найк Борзов: «Мне никогда не хотелось быть форматным исполнителем» - Гость номера - Журнал Реноме Наверх

Его новый альбом называется «Везде и нигде». Видимо, то же самое можно сказать о том, где он был несколько последних лет. Найк Борзов — всем известный, но при этом загадочный — расскажет читателям Renome о том, почему его нет на современном отечественном телевидении, чем он занимался в перерывах между записями альбомов, о чем говорит с дочерью, а также о том, что будет с российской музыкой через десять лет.

Найк Борзов: «Мне никогда не хотелось быть форматным исполнителем»

Вы однажды уже пропадали. Причем сразу на восемь лет. Потом еще на 4… Но это если измерять Ваше творчество альбомами. Но ведь не ими одними, скажем так… Просто у нас как-то так сложилось в обществе: нет человека в телевизоре — нет в шоу-бизнесе… Вы сами определяете то, что сейчас с Вами происходит, как возвращение? Или не считаете сами, что куда-то пропадали?

— Тот, кто считает, что, если человека нет в телевизоре, то его в принципе нет, мягко говоря, заблуждается. Так думают только те, кто слишком узко мыслит, не хочет искать, хавает только то, что ему предлагают. А паузы были, да, действительно. Между альбомами «Заноза» и «Изнутри» прошло 8 лет, но это не значит, что я не хотел или не делал чего-то, у меня были определенные контрактные обязательства, после расторжения которых я сразу же сел в студию и начал писать альбом «Изнутри». Между этими альбомами было много чего на самом деле. Занимался продюсированием, озвучивал аудиокнигу, принимал участие в разных проектах. Была группа «Бобры-мутанты», в которой мы играли психоделическую трансовую музыку. Ну, скажите, сколько в нашей стране людей, готовых слушать психоделический транс? По пальцам пересчитать, особенно в начале «нулевых». Мы даже в мире были одними из первых, кто играл транс живьем. После этого у меня еще были музыкальные проекты. Я записал альбом и выступал с группой Killer Honda, выступал с группой «Гравитационная сингулярность», тоже психоделическая инструментальная музыка. Так что я постоянно что-то делаю. Просто это не то, что показывают по телевизору. Не самое уютное для ушей звучание, не самое привычное. Вообще, сегодня у нас радио и телевидение такие, что лучше их, по-моему, в принципе не смотреть и не слушать. Мне никогда не хотелось быть форматным исполнителем, у меня это не получается. Тот, кто хочет меня слушать, тот всегда находил и находит. Те, кто полюбили, уже не отпускают.

— Если все-таки апеллировать понятием «пропал», то пропажа Вас как популярного (я имею в виду популярность в прямом смысле, востребованного) исполнителя произошла в начале 2000-х. Именно тогда началась новая эра телевизионных проектов по превращению молодежи в поп-звезд («Фабрика звезд», например). Это как-то взаимосвязано?

— В тот момент, когда все эти конкурсы появились на телевидении, все изменилось. Вся попсовая музыка того времени — исключительно для зарабатывания денег. Платили за клипы, за эфиры. Мне тоже эти программные директора и люди, которые тогда занимались радио и телевидением, предлагали платить за клипы. Платить я не собирался. К тому времени к моей радости у нас в стране появился и начал развиваться Интернет. Все, что сейчас крутится на радио и телевидении, это либо музыка 10–15-летней давности, либо это топ‑50 всякой попсы. А это не моя история.

— Поп и рок для Вас непримиримые соперники? У нас принято извиняться за некоторую попсовость, в которую время от времени уходят отечественны рокеры, разве нет?

— Нет, абсолютно. Рок — это поп-музыка. Просто чуть-чуть посложнее, скажем так. И то не всегда. Взять, например, Джона Бон Джови, Тину Тёрнер, кто-то назовет их роковыми исполнителями, но это не так, они всю жизнь занимались абсолютным мейнстримом, вполне себе попсовые ребята. Или вот группа Static-X, тяжелый звук, но совершенно попсовые песенки, если убрать всю эту мишуру, весь этот наносной тяжеляк, будет реальный поп, ну, может, исполненный получше, чем это делают отечественные поп-исполнители, но сути это не изменит.

— Вы вообще сами как-то определяете строгие рамки стиля, в котором выступаете? У рока ведь тоже много граней и видов (панк-рок, рок-н-ролл, пост-рок)…

— Я не люблю разделять музыку на стили. Я люблю красоту в музыке, в искусстве, даже если она совершенно непотребна, эта красота, мрачна. Иногда я люблю слушать, например, индустриальную музыку, когда люди буквально колотят по железным бочкам, гудят в промышленные трубы, мне это нравится, если исполнено красиво.

— А что скажете о понятии «русский рок»? Это просто рок на русском языке или что-то особенное, самобытное, отличающееся в корне от европейского, американского…

— Для меня русский рок — понятие из разряда тайский рок, камбоджийский рок, польский, не знаю… Музыка не имеет границ. Границами ограничено лишь наше восприятие.

— Еще об одном понятии давайте поговорим. Шоу-бизнес. Рокеры обычно от него дистанцируются, считают чем-то чуть ли не грязным, но совсем ведь нельзя сказать, что Вы не в нем… Ведь некоторые правила и условности шоу-бизнеса Вы все-таки вынужденно, но соблюдаете, правда? Скажем, то же наше с Вами сегодняшнее интервью — необходимость жанра, нужно о себе время от времени рассказывать, чтобы знали, помнили…

— Да, конечно, так или иначе приходится соблюдать. В любом случае с людьми нужно общаться, рассказывать им, что ты что-то сделал, доносить свою музыку, свое мнение. Это нужно делать. Все-таки вначале было слово. Видимо, нужно сначала проговорить это, чтобы человек пошел и послушал.

— Вас как-то напрягает, когда Вас пытаются с кем-то сравнить из музыкантов? Так, Вас иногда сравнивают с Миком Джаггером…

— Ну что поделаешь, если у нас с Джаггером один типаж. На планете на самом деле не так много типажей, всех с кем-то сравнивают. Меня это никак не напрягает, иногда забавляет. Меня с кем только ни сравнивали! А Мик Джаггер — не самый отстойный чувак, так что это еще не самое обидное сравнение.

— У Вас было хотя бы одно выступление, хоть один концерт, на котором Вы не исполняли песню из альбома 2000 года — знаменитую «Лошадку»? Сегодня выкрик из зала с просьбой спеть «Лошадку» буквально на первых минутах выступления, когда заготовлено совсем другое, более зрелое, из последнего, раздражает?

— В последнее время бывают выступления и без «Лошадки». Я и сам часто не включаю ее в программу, и концерт проходит на ура. По-разному бывает. Скажем, на недавнем концерте в «16 тонн» (паб, концертная площадка в Москве — прим. ред.) я не собирался петь эту песню, но выступал с высокой температурой, чувствовал себя не очень хорошо, и когда дело дошло до песни «Одна она», где есть фальцетные партии, я понял, что тяжеловато мне будет это исполнять на должном уровне. И я в последний момент заменил ее на «Лошадку». А когда допел, буквально почувствовал, что половина зала обломалась… Не ожидали, видимо…

— Когда песня только создавалась, было ощущение, что она станет таким хитом, хотя она стала им не сразу, переписывать ведь приходилось? В 2000-м она была везде, ее обсуждали, ругали, хвалили, но все слушали. Вместе с «Верхом на звезде» и «Три слова» она, можно сказать, сделала Вас таким популярным, повлияла наверняка на получение звания «Исполнитель года» в том же 2000-ом… Ваше отношение к песне за эти годы изменилось?

— На самом деле она довольно долго пролежала в столе. Я написал ее и потом не возвращался к ней несколько лет. Когда в 1996 году Бегемот (поэт, автор песен — прим. ред.) предложил мне записать новый альбом «Инфекции» к десятилетнему юбилею группы, я не смог насобирать на целый альбом матерных песен и тогда вспомнил про «Лошадку». Уже услышав песню в записи, тот же Бегемот сказал, что это круто. И в 97-м я включил ее в свой сольный альбом «Головоломка». Именно тогда ее история и началась. А что касается моего к ней отношения, то оно осталось прежним. Это не самая главная для меня песня. Не в первых рядах, скажем так, стоит по значимости.

— Почему вообще, как Вам кажется, так происходит — то, что кажется простеньким, не особо даже нравится самому, становится популярным у массового слушателя, а более зрелые, серьезные вещи — нет.

— Знаете, не то чтобы простеньким… Просто дело в том, что я не чувствую себя на самом деле этой лошадью. А вот те, кому она очень нравится, часто признаются, что именно поэтому ее и слушают, что ассоциируют себя с этим существом, находят в этой песне себя. Мне часто говорят именно фразу «Я сам чувствую себя этой лошадкой». Конечно, мне приятно, что моя песня нравится многим, но, с другой стороны, и грустно, что так много людей находят в ней себя. Я вообще за утопические системы, когда все счастливы, создают что-то конструктивно-позитивное и не чувствуют себя ломовыми лошадьми.

— Вы не так давно вернулись из тура. Расскажите, каким он был, менялась ли программа внутри тура, какие города посетили и каких зрителей увидели в зале — зрелых, Ваших поклонников еще с 2000-х, или не только?

— Тур у меня был большой в конце прошлого года. Вторая часть тура — весной нынешнего. Прошло все замечательно, публика чудесная, отлично воспринимает новые песни.

— Но «Лошадку» пели?

— Пел, да. Меня не напрягает, повторюсь. Ее всегда узнают с первых аккордов и тут же начинают петь всем залом — получается такое живое огромное караоке. Мне даже самому петь уже не надо. Это хорошо все-таки, что у меня есть несколько народных песен.

— А какие они — новые песни нового альбома? Их можно как-то описать, как-то охарактеризовать?

— Лучше один раз послушать, чем пытаться описывать.

— Есть среди песен альбома «Везде и нигде» те, что были написаны много лет назад и по каким-то причинам не вошли в предыдущие альбомы?

— Да, есть. Например, песня «Поцелуй и укус» была написана в начале 90-х. Записал я ее в 95-м, однажды исполнив на концерте, запись которого сохранилась тогда на видеокассетах переписанная с телевизора, как тогда делали. В таком виде она потом появилась в Сети, ее слушали. И теперь вот под таким приятным для меня давлением фанатов я решил ее перезаписать в 2014 году.

— А клипы к песням кто придумывает? Скажем, клип на песню «Паническая атака»… жутковатый, я бы сказала. Вам он виделся именно таким?

— Я его сам и придумал. Буквально по дороге в машине из студии, где записал песню. По ходу съемок кое-что додумывал. Мне этот клип очень нравится. И совсем не кажется страшным.

— Каким страхам подвержены Вы сами?

— Не то чтобы боюсь, но очень не хотел бы, чтобы была очередная Мировая война. Войны меня вообще очень напрягают. Я за то, чтобы люди жили в гармонии с собой, с окружающим миром, друг с другом. Я за утопические модели социального поведения. Миру — мир!

— Самое скучное занятие для Вас сегодня?

— Смотреть телевизор.

— Вы смогли бы вставать в 7 часов утра и каждый день ходить на работу?

— Не думаю. Хотя опыт был. Кратковременный. У меня даже есть разряд самый низший, как он там называется… Слесаря, короче, разряд.

— У Вас есть дочь, ей 11 лет. Вы как-то занимались или сейчас занимаетесь ее воспитанием? Например, беседы на тему «что такое хорошо и что такое плохо» проводите или нет?

— Мы часто с ней беседуем. У нее много вопросов, у меня есть ответы. Она стремится к осознанному восприятию мира, того, что происходит. Ей нравится играть на музыкальных инструментах, она даже сама пишет песенки. Я ей из разных стран привожу всегда забавные блокноты, записные книжки, в которые она записывает свои идеи, мысли, стихи. Иногда она мне даже их показывает.

— Спрашивает, что Вы об этом думаете?

— Иногда. Мне многие присылают музыку новую, просят послушать, высказать свое мнение, так что я научился уже аккуратно давать оценку, чтобы и не обидеть, и на некоторые недостатки все-таки указать. Так что и с дочкой у нас все получается. Я могу простым, детским языком объяснить многие вещи. По крайней мере, мне так кажется, и она меня понимает. Я это воспринимаю как становление, ей пока только 11 лет, она еще многие вещи не понимает, но стихи у нее уже неплохо получаются, да и рассказы разные. А с недавних пор она стала мечтать, что станет ветеринаром. Жизнь покажет.

— Как Вы отнесетесь к тому, что она со временем может увлечься какой-нибудь субкультурой молодежной? Эмо, готы, панки, не знаю, что там сегодня в фаворе у молодежи… Не будете отговаривать, руководствуясь собственным опытом?

— Главное, чтобы она собой оставалась. А то, что она на себя наденет, не так важно.

— У Вас есть ощущение собственного возраста? Расходится ли он с указанным в паспорте? И в каком возрасте Вы сами себе, ну скажем так, нравитесь?

— Я себе нравлюсь здесь и сейчас. Живу сегодняшним днем. Конечно, строю планы, прошлое воспринимаю как некий багаж, опыт. Я про прошлое говорю так: «Прошлое — это схема, случайная цепь событий, важных чрезвычайно для будущих открытий».

— Вы уже упоминали о таком применении профессиональных интересов, как другие проекты музыкальные и озвучивание аудиокниги. Но ведь был еще и театр. В 2003 году Вы играли Курта Кобейна в спектакле Юрия Грымова «Нирвана». Расскажите об этом опыте. Что он Вам дал? И обращали ли Вы внимание тогда, после участия в спектакле, на отзывы критиков? Отслеживали как-то, что об этом говорили профессионалы и просто друзья-знакомые?

— На самом деле я больше смотрел на реакцию зала. И, судя по тому, что после спектакля все стены туалетов в театре им. Маяковского были исписаны фразами «Курт жив!», этот опыт удался. А во время спектакля я видел, как люди плакали. Рецензии, конечно, я тоже читал. Но критика — это ведь субъективное мнение отдельно взятого человека.

— Вам вообще нужна критика со стороны? И от кого Вы способны ее воспринимать?

— Я считаю, что всем критикам нужно запомнить одну важную вещь. Сначала нужно самому что-то создать, прежде чем критиковать чужое. А если человек сам ничего не создал, но при этом истекает желчью, я такую критику не воспринимаю.

— Что самое неприятное или необычное приходилось Вам слышать или читать в СМИ о себе самом?

— То, что я женился на Алсу, например. Еще, что умер от передозировки героина. Много всего.

— Свои прошлые альбомы Вы считаете пройденным этапом? Новый альбом наверняка кажется сейчас самым лучшим в своем творчестве… Так всегда, с каждым альбомом?

— Да, так и есть.

— Вам нравится то, что сейчас с Вами происходит? Или хотите что-то изменить?

— Изменить всегда что-то хочется. Но в целом мне все нравится.

— Что, по Вашему мнению, произойдет с российским роком, с российской музыкой глобально еще лет через десять?

— Если мы не свалимся в мрачное Средневековье, то в русской музыке может произойти много интересного, самобытного. Сейчас ведь это все только заново формируется. У нас на самом деле масса талантливых людей. Просто давление форматов и желание понравиться всем все портят. Когда перестанут крутить топ‑50 на всех радиостанциях и жить прошлым, сомнительными дискотеками 80-х и 90-х, вот тогда начнутся перемены. Десять-двадцать лет в позитивном ключе — и все будет иначе. Как говорится, начни с себя — и мир изменится.