Наверх

Первое восприятие маскулинности женщиной —
это восприятие отца.
Линда Шиерз Леонард «Эмоциональная женская травма. Исцеление детской травмы, полученной дочерью в отношениях с отцом»
Отпустите человека из своего сердца,
если он не хочет в нем жить...
Нина Рубштейн «Жизненные сценарии. Как изменить свою жизнь»

Разговор о главном / Афродита хочет к морю. Часть II. За себя и за тебя

ЧЕБУРЕКИ

Впервые ревность накрыла Эдиту в возрасте девяти лет на следующий день после ее дня рождения. Девочка очень обрадовалась предложению папы пойти на пляж. Был жаркий день. Солнце отчаянно палило из всех своих невидимых пушек, видимо, желая испепелить все кругом: море, чаек, людей. Распластанные на песке тела казались безжизненными. Эдита бродила по щиколотки в воде и всматривалась в море. Оно напоминало ей огромную рыбину, переливающуюся мириадами серебристых чешуек. Рыбина эта томно вздыхала, иногда лениво переворачивалась с боку на бок. На берег выкатывались пенистые языки мармеладно-тягучих волн, принося с собой всякую мелкую живность, ракушки. Эдита брезгливо сбрасывала с ног суетливых рачков, а если ей это не удавалось, резкими движениями выполаскивала их набегающей волной. Ракушкам повезло больше — девочка всякий раз нагибалась, придирчиво рассматривала их. Выбрав понравившиеся, она крепко зажимала их в ладошке.
Эдите нравилось наблюдать за людьми на пляже. Взрослые вели себя здесь как дети. Казалось, вместе с одеждой они скидывали с себя и груз прожитых лет. Вот и папа выглядел сегодня не таким, как обычно. На нем были собственноручно сшитые новомодные плавки с завязочками на боках. Плавки были черного цвета, а завязочки — красного. Сегодня Эдита почему-то немножечко стеснялась его. «Больше некуда складывать ракушки», — спохватилась девочка, отыскивая глазами отца. Он с кем-то разговаривал. Эдита поспешила к отцу. Рядом с ним стояла соседка, высокая, длинноногая блондинка. Девушка громко смеялась шуткам мужчины, который угощал ее ароматной дыней. Сердце Эдиты сжалось — ее не замечали. Захотелось к маме. В самый последний момент мама решила остаться дома, чтобы побаловать семью вкусными пузырчатыми чебуреками. Эдита представила свою мать, как та стоит на душной кухне и жарит эти ненавистные чебуреки вместо того, чтобы находиться сейчас здесь, вместе с ней и папой. Не пришлось бы теперь Эдите чуть ли не умирать от раздирающей боли в груди.

КРИМПЛЕНОВЫЙ КОСТЮМ

Всякий раз, когда девочка вспоминала заботливую, вечно хлопочущую на кухне мать, она испытывала стыд и вину перед ней. Эдита часто обижала маму, капризничала, спорила. И лишь тогда она успокаивалась, когда у мамы на глазах выступали слезы или она, потеряв терпение, срывалась на крик. Вдали от мамы девочка тосковала по ней, ей хотелось маминого тепла, да так, чтобы это тепло было выдано ей само по себе. Хотя бы потому, что она есть!.. Главное, чтобы не приходилось для этого ссориться. Негативные чувства или позитивные, какая разница? Лишь бы они были, лишь бы ее замечали. Ах, как сладко примирение после ссоры! В такие минуты мама гладит ее, обнимает, называет ласковыми именами. Ради этого Эдита была готова хоть каждый день выводить маму из себя.

С папой было все по-другому. Эдита робела перед ним и одновременно гордилась тем, что у нее такой папа — большой, сильный, мужественный. Он мог легко перекидывать с руки на руку тяжелые камни, построить дом, вырастить дерево из абрикосовой косточки, сшить военный китель столичному генералу, написать книгу.
Когда папа клал большую теплую ладонь на голову дочери, ей казалось, что все тепло мира вливается в нее. Но когда он сердился, Эдите становилось страшно. От мысли, что папа может разлюбить ее и бросить, у девочки начинал болеть живот. Живот у Эдиты болел и на уроках математики, когда учительница — одинокая незамужняя женщина лет тридцати — в ожидании ее ответа смотрела на нее своим немигающим холодным взглядом. В эти минуты математичка напоминала ей распятую на доске большую лягушку. Эдита не могла вымолвить ни слова. Превозмогая страх, она зачарованно смотрела на все еще молодую, но уже с признаками увядания женщину, и удивительным образом ей нравилось то, что она видела.

Безвкусно сшитый кримпленовый костюм зеленого цвета едва прикрывал несуразно большие ноги математички, затянутые в серые гамаши, а высокие лакированные сапоги красного цвета придавали ей прямо-таки гренадерский вид. Эдита приходила в себя, только когда «женщина-гренадер», устав ждать ответа, принималась стучать мелом по доске. Девочке казалось, что математичка вот-вот проткнет мелом доску. Перепачканные мелом пальцы и ладони женщины настойчиво призывали: «Отвечай, наконец, негодная!»

Когда лицо учительницы начинало покрываться красными пятнами, Эдита знала: сейчас она резко черкнет мелом по доске и вызовет другого ученика. И тогда наступало счастье. Эдита ловила себя на мысли, что счастливой она может чувствовать себя только после неприятных ситуаций. Со временем она научилась сама создавать неприятности, чтобы чаще получать это самое счастье.

Но сегодня все было по-другому — неприятность сама вошла в ее жизнь, и Эдите было непонятно, что ей с этим делать. У девочки всегда были холодные ладошки, а сейчас, в сорокоградусную жару, они были просто ледяными. «Ладошки-ледышки у моей малышки», — часто приговаривала ее мать. Что-то больно кололось под сжатыми пальцами. «Ракушки!» — ахнула Эдита. Она разжала кулаки. На землю упали оскольчатые скорлупки. Девочка отошла от увлеченных беседой взрослых. Она злилась на отца, люто ненавидела соседку и очень жалела свою мать. А еще она чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Несмотря на то, что все кругом было пронизано горячими солнечными лучами, Эдиту трясло. На этот раз она не стала «добывать» тепло и внимание папы капризами, а решила сама получить его. Эдита погрузила руки в раскаленный песок. Тепло медленно разливалось по телу, вместе с ним пришло понимание: чтобы удержать любовь близких, нужно научиться терпеть.

ИГРА В НОЖИЧКИ

Ей часто вспоминалась и другая история. Отец, не сумевший скрыть своего раздражения (по одной только ему известной причине!), резко хватает со стола тарелку с пловом и выбрасывает ее через открытую дверь в огород. Следом летят нож и вилка. Эдита замирает над своей тарелкой, не в силах проглотить и кусочек. Заметив это, отец обращает свой гнев на нее: «Ешь, немедленно ешь! Раз твоя мать называет это едой…»

Эдита давилась едой вперемежку со слезами. Она боялась только одного: папа уйдет из дома и может больше никогда не вернуться. Где-то в комнатах тихо плакала мама. Мужчина вышел во двор и принялся мерить огород большими шагами. Иногда он останавливался, подставлял лицо прохладному ветерку.

Эдита сидела на подоконнике, прячась от взрослых за плотной занавеской. Мрачно сдвинув к переносице брови, она мусолила во рту большой палец правой руки. В левой она сжимала атласный поясок от маминого платья, концом которого водила по ладошке. Эдита волновалась. Что-то звякнуло на кухне. Прокравшись туда, девочка облегченно вздохнула: выброшенные отцом нож и вилка вернулись на прежнее место. Они тускло поблескивали на кухонном столе и казались девочке старыми боевыми солдатами, победить которых не под силу никому.

Может быть, именно из-за этого случая она и стала играть с мальчишками в ножички. При каждом звуке вонзающегося в землю ножа Эдита испытывала те же чувства, что и в тот злополучный день: страх, волнение, напряжение, радость. Она «отрезала» ножом отвоеванный ею у оппонента кусок земли, затаптывала ногами границы прежних «владений» и с удовольствием прочерчивала новые. 

Ей нравилось владеть ситуацией, управлять ею, побеждать. Мальчишки тайно завидовали этой худенькой голенастой девчонке, одновременно удивляясь ее ловкости и упорству.

Также они знали, что отец Эдиты запрещает ей играть с мальчишками. Они побаивались этого сурового на вид человека, но еще больше их пугала мысль, что им придется и дальше проигрывать Эдите. Самым смелым оказался Марат. Он рассказал отцу девочки, где и за каким занятием она проводит большую часть своего времени. Разгневанный отец выдернул дочь из игры в тот самый момент, когда та, ловко орудуя ножичком, «нарезала» себе очередной «кусок земли». Ножичек Эдиты полетел в кусты, а ее саму отшлепали и заперли дома.

ДВА ПАТРОНА

Марат, сдавший отцу Эдиты ее тайное увлечение, предал ее еще раз. Это случилось, когда Эдите исполнилось семнадцать. Марат учился в параллельном классе. Из дерзкого, вечно шмыгающего носом мальчишки он превратился в смуглого плечистого юношу, в которого были влюблены все девчонки десятых классов. Эдита долго не понимала: почему каждый раз, выходя из дома в школу, она тут же натыкалась на Марата. Он выхватывал из ее рук портфель и, без умолку болтая, провожал ее до самой парты. С ним было весело и интересно. Марат добился того, чтобы быть вхожим в их дом. Мама была рада этому, а папа, видимо, помня о его поступке, был неприветлив с ним. Он вообще не доверял мужчинам, видел в них угрозу для своей дочери. Все закончилось в ночь празднования выпускного. Вместо прогулки по ночному городу ребята решили встретить рассвет на берегу моря.

Шампанское и сигареты появились тут же, как только классный руководитель ретировался, сославшись на усталость. Веселье уже достигло своего пика, когда в их компании появилась женщина лет тридцати пяти. Она была странной. Пережженные перекисью волосы паклей торчали во все стороны. Короткая джинсовая юбка едва прикрывала ноги. Но какие это были ноги! Длинные, с высокой изящной лодыжкой, они так и притягивали взгляд. Мальчишки вились вокруг нее, угощали шампанским, шутили. Марат сидел рядом с Эдитой. Непривычно разгоряченный, он казался Эдите в тот момент старше своих лет. Накануне у них состоялся непростой разговор. Родители отправляли ее учиться в другой город, и предполагалось, что Марат поедет туда же, но спустя некоторое время. Поступать в институт он не хотел, нужно было работать, чтобы помогать маме и младшему брату. Эдите было неспокойно. Она так привыкла к присутствию в своей жизни Марата, что не могла представить себе и дня без него. Отец незлобиво подтрунивал над ней: «Этот цыганенок — тот еще фрукт. Вот увидишь, какие фортели он еще выкинет!» Эдита обиженно возражала: «Никакой он не цыганенок, Марат татарин!»

Разговор почти всегда заканчивался отцовской тирадой: «У меня в гараже стоит заряженное ружье, в нем два патрона. Если узнаю, что вы там чего-то надумали такого… берегитесь!» Дочь с замиранием сердца переспрашивала отца: «Один патрон, понятно для кого, а второй?» Отец оставлял этот вопрос без ответа, принимался шуршать газетами, всем своим видом показывая: расплата неминуема. Мальчишки один за другим стали раздеваться, чтобы поплавать в ночном море. Марат тоже решил окунуться. Вода была холодной, и девочки не рискнули лезть в нее. 

Когда ребята вышли из воды, трясущиеся от холода, они принялись носиться по берегу с громкими криками, чтобы согреться. Эдита заволновалась. Среди них не оказалось Марата и еще нескольких ребят. Она забила тревогу, но ее заверили, что Марат вышел из воды вместе со всеми и скоро он и остальные ребята будут здесь. Эдита решила пойти им навстречу. Ей давно хотелось дойти до опрокинутых старых лодок, чтобы, прислонившись к ним, любоваться ночным прибоем. До лодок она добралась быстро. Их было три.

В воздухе пахло краской. «Ах, вот почему они опрокинуты, их покрасили!» — расстроилась Эдита и уже было повернула назад, как услышала какой-то шум. Что-то происходило за самой крайней лодкой.

Эдита, умирая от страха и любопытства, подошла ближе. Распластавшись на песке, абсолютно голая гостья-незнакомка, потряхивая волосами-паклями, призывно смеялась, шутливо отбиваясь от сгрудившихся вокруг нее юношей. Свет от бакена на мгновение выхватил фигуру склонившегося над ней мужчины. Это был Марат.

ЗА СЕБЯ И ЗА ТЕБЯ

Чем старше становилась Эдита, тем четче проступали картинки-истории из ее в общем-то безмятежного детства. По-крайней мере, оно всегда ей таковым казалось. В чем Эдита точно была уверена, так это в том, что родители ее любили. Так, как могли, как этому научились у своих родителей. Может быть, они и догадывались, что их дочери было недостаточно их любви и тепла, но больше того, что они давали ей, видимо, дать не могли. Наверное, их раздражала ее ненасытность и требовательность. Это понятно, ведь они, скорее всего, чувствовали себя использованными ею, так как им в детстве доставалось тепла намного меньше, чем ей.

Эдита думала обо всем этом, сидя за компьютером. Она все никак не решалась отправить электронное письмо с недвусмысленным стихотворением. Письмо было адресовано покинувшему ее мужчине. Эдита вспомнила участника психологической группы Антона, его манеру задавать каверзные вопросы. Он довольно точно определил причину ее эмоционального состояния. «Как на моем месте поступил бы Антон? Какой бы задал мне вопрос?»

Эдита улыбнулась: «Наверное, он спросил бы меня: «Эдита, а что для тебя важнее: чтобы мужчина узнал о твоем эмоциональном состоянии, прочитав это письмо, или чтобы он отреагировал на него, хоть как-то дал о себе знать?» 

Женщина не знала ответов на эти вопросы. А может, знала, но боялась признаться самой себе, что в очередной раз пытается вернуть то, что возвращать уже не стоит? Она решила еще раз прочитать стихотворение.

Хотела б я, чтоб ты страдал,
Не ел, не пил и плохо спал.
Чтоб только на меня смотрел
И мне до смерти надоел.
Но у тебя прекрасный вид,
Великолепный аппетит,
И даже можешь ты порой
Проспать свидание со мной.
Хотела б я, чтоб ты страдал,
Но ты не глуп, страда ть не стал.
И мне пришлось страдать, любя,
И за себя, и за тебя!

«Ах, я снова признаюсь мужчине в том, что готова любить его, зная, что сама не любима!» Эдита злилась на себя, на мужчину, на Антона, на группу, на весь мир! Понимая, что это письмо, скорее всего, оттолкнет мужчину, она упрямо тряхнула головой и нажала на кнопку «отправить». Эдита решила: если суждено, чтобы мужчина не прочитал это письмо, то оно попросту затеряется, останется незамеченным среди множества других. «Наверное, то же самое чувствуют моряки, когда запечатывают в бутылку послание потомкам. А ведь делают они это исключительно ради одного — остаться в памяти хотя бы одного человека удивительным приключением. Ради чего это делаю я?» Не найдя ответа и на этот вопрос, Эдита успокоила себя: «Лучший способ не страдать — шутить над собой». Не в силах оторвать взгляд от монитора, страдалица шептала:

«Напиши мне, напиши!..» Пора было идти на встречу с психологической группой. Наконец, она решительно выключила компьютер и подошла к окну. Вечерело. Стаканыч уже вовсю пялился своим едко-желтым глазом на спешащих домой людей. «Вот он, свидетель моих с мужчинами отношений — старый фонарь.

Свидетель встреч и расставаний, их приходов и уходов, моих слез…» Эдита впервые задалась вопросом: «Интересно, кто его включает?» Раздался дверной звонок. «Неужели сын?» — встрепенулась Эдита. — Ведь он сегодня у моих родителей должен был остаться! Наверное, переживает, что не может дозвониться до меня. Эта моя дурацкая привычка отключаться от всего мира рано или поздно оттолкнет и его!» Распахнув дверь, Эдита ахнула. На пороге стоял Он.