Наверх

Наши предки во времена эпидемий чумы и холеры били в колокола, собирая народ на вече. Всем миром шли на враг а, пусть даже и невидимого. Сегодня все по-другому. Признать, что твой ребенок наркозависимый, больно, страшно и стыдно. Страшно и стыдно признаться в этом не только самим себе, но и другим — родственникам, друзьям, коллегам, соседям. Всем миром идти на врага — значит измениться родителям самим, жить не т ак, как привыкли, жить наоборот. Неудобно, трудно? Зато не придется расплачиваться самым дорогим — своими детьми.

Разговор о главном / Качели. Часть II. Стакан молока

НА ПЕРЕПУТЬЕ

Макс, пожалуй, первый среди реабилитантов наркологического центра реабилитации «Практик», кто встретился мне четыре года назад (именно тогда я приступила к работе) в многочисленных коридорах просторного и слегка помпезного дома. Ростом чуть выше среднего, с широкими плечами и взглядом человека, познавшего жизнь, он так и притягивал к себе. Веяло от него какой-то несокрушимой печалью и, парадоксальным образом, теплом. Казалось, вот так вот устанешь, да и прислонишься к его надежному плечу, а он тебя поймет без слов, просто помолчит рядом. Так чувствовали все, кто был с ним в группе. Говорил он только по делу, каждое слово его было взвешенным, убедительным. К сожалению, с каждым новым возвращением в центр он становился менее внимательным — от злоупотребления химическими веществами ухудшается память, путаются мысли. Мозг и психика не выдерживают изощренной пытки над ними — получения наслаждения за счет стремительного всплеска гормонов. Со временем организм переходит на другие обороты, когда вещество становится не удовольствием, а необходимостью. В надежде получить хоть капельку былого наслаждения человеку, попавшему в химическую зависимость, приходится повышать дозу.

Макс не был лидером, но негласно таковым его считали все. Считались с ним и руководители центра. Они ждали окончания срока его реабилитации, чтобы предложить ему остаться в центре работать сначала в качестве волонтера, а потом и консультантом. Но что-то пошло не так. На каком-то этапе Максим вдруг начинал сомневаться, впадал в отчаяние и исчезал. Потом всякий раз возвращался, чтобы все начать сначала. Создавалось впечатление, что к концу реабилитации перед мужчиной возникала невидимая глазу преграда, которую он не смел переступить. Именно не смел, а не иначе. Будто что-то высшее, непостижимое для человеческого понимания, раздирало беднягу на части, каждая из которых требовала своего решения. На языке психологии это называется «внутренний конфликт».

ХОТЯ БЫ ОДИН РАЗ

Просто пришло время сделать окончательный выбор между «жить» и «не жить» (позволить нежити поселиться в душе). Жить — значит оставаться в трезвости: никогда, ни одного разочка больше не коснуться наркотиков (а также не курить и не пить спиртного). При этом после полугодовой реабилитации необходимо еще как минимум полгода оставаться в центре, чтобы укрепиться в трезвости — помогать вновь прибывшим наркозависимым проходить реабилитацию. Но уже столько свободы! И сотовым телефоном можно пользоваться, и передвигаться по городу, и самому выбирать, как провести свой единственный выходной. Правда, совместно с любым из товарищей по цеху, а еще лучше сразу с несколькими. По словам ребят, свободы так непривычно много, что первое время они просто теряются. Но все же под присмотром, все же рядом товарищи, которые уже пережили так называемый плавный переход к жизни в миру. Самое главное — есть ощущение нужности, востребованности уже одним тем, что бескорыстно служишь в центре реабилитации.

Что такое «не жить»? Уйти из центра во внешний мир с иллюзорной надеждой, что, раз смог прожить в нем полгода без своей пагубной привычки, значит, теперь можно справиться с зависимостью самостоятельно и за пределами центра. Надолго человека не хватает. Он возвращается в свой город, к своим родным, в свою комнату, в которой даже обои напоминают о прошлом, к своим друзьям, к своим проблемам — незавершенным делам, долговым обязательствам, невостребованности в профессии, личной жизни и т. д. Одним словом, ко всему тому, что требует завершения. Но не все зависит только от усилий вернувшегося в трезвую жизнь человека. Мир стал более требовательным, и, чтобы выжить в нем, нужно определенное напряжение, которое помогает человеку продвигаться вперед. Парадокс, но именно это напряжение, такое необходимое для продвижения вперед, чаще всего и ведет к срыву. Создается дилемма: идти вперед, выдерживая натиск требований внешнего мира (общества), собственной ответственности за свою жизнь, или остановиться. Безобидное на первый взгляд действие — остановка (будто бы для передышки), как правило, затягивается. Наступает скука, а напряжение только нарастает. Мозг и тело химически зависимого человека всецело устремлены к одному — снять напряжение, наполнить жизнь яркими переживаниями. Хотя бы один раз. И этот «один раз» напрочь откидывает все достижения, лишает их смысла.

КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ — СТИЛЬ ЖИЗНИ

Капкан захлопывается мгновенно. Причин для этого много. Первая: человек, вернувшийся домой после реабилитации, изменился, а его родители — нет. Как любили его, контролировали, спасали, тревожились, так и продолжают делать это. Второе: друзья, с которыми он когда-то употреблял наркотики, совсем уж заждались. «Но ведь это друзья, как можно от них отойти?» — часто недоумевают реабилитанты. Согласна, родители — это самое дорогое, что есть у человека, а друзья на то и друзья, чтобы помогать (и уж точно помогут наверстать упущенное). Понятно и то, что человеку комфортнее всего находиться в привычной для него среде, с привычными людьми. Но не тому, кто выбрался из цепких лап зависимости и заново учится жить. Человеку, решившему порвать с химической зависимостью, придется от всего вышеперечисленного отказаться. По крайней мере, до той поры, пока он не наберется сил (моральных, духовных, физических), чтобы сказать прежнему образу жизни свое решительное «нет». В-третьих: проблемы с трудоустройством актуальны не только для химически зависимых людей, но и для большинства россиян. В случае успешного трудоустройства проблемы адаптации все равно возникают. Стресс, постоянное напряжение от желания соответствовать ожиданиям начальства, высокая конкуренция увеличивают риск срыва.

Человек так устроен, что если что-то усваивает, то делает это с помощью всех своих сенсорных систем. Таким же образом он освобождается от всего того, что когдато усвоил, в том числе и от употребления химических веществ. К примеру, в группе людей начал употреблять химические вещества, в группе (уже ориентированной на выздоровление) и избавляется от этой пагубной привычки, которую смело можно назвать болезнью. Именно поэтому основным методом лечения является групповая терапия. Важен принцип «делай все не так, как привык, делай наоборот». Так меняется стиль жизни — тот самый камень преткновения, который мешает человеку, прошедшему курс реабилитации, удержать полученный результат.

СТАКАН МОЛОКА

Макс в группе был самым молчаливым, но не менее активным. Он слушал так, как, наверное, не слушал никто другой. Но однажды он заговорил.

— Я вырос без отца, а мама часто болела, была в депрессии. Я никогда не мог понять ее чувств. Но еще больше — нужен ли ей я, ее сын. Мысли об этом посещали меня всегда, когда я, будучи еще совсем ребенком, предпринимал хоть какую-то попытку позаботиться о себе. До сих пор не могу забыть сцену у холодильника… Было очень жарко, и я, придя из школы, захотел выпить прохладного молока. Налил его в стакан и тут же услышал: «А не слишком ли это жирно для тебя — второй стакан молока за день? Ты уже пил молоко за завтраком!». Думаю, что моей старшей сестре тоже было непросто наблюдать депрессивную мать. Несмотря ни на что мы любили ее, жалели. Сестру спасло раннее замужество. Я же долго еще чувствовал себя виноватым во всех бедах семьи. Как сейчас помню запахи лекарств, приезды скорой помощи, долгое отсутствие матери дома, когда она ложилась в больницу. Кстати, последнее меня не беспокоило. Когда мама была дома, я чувствовал себя более одиноким. Не зная, чем заполнить одиночество и пустоту, я искал выход и нашел его. Сигареты, выпивка, а затем наркотики — все то, что могла предложить мне улица, — значительно приукрасили мою жизнь. Но тоска и одиночество не покидали меня. Родная сестра моей матери, моя тетя, успешная бизнесвумен, устав наблюдать мой образ жизни, решила взяться за меня. Но не успела — я попал в тюрьму. После моего освобождения тетя тут же забрала маму и меня к себе. Надо сказать, что тетя моя женщина не просто богатая, а очень богатая. Тем не менее, она считала, что все блага, которые она нам с матерью предоставляет, нужно отрабатывать. Она заставила меня работать на ее бизнес, а маме предложила стать ее домработницей. Мы недолго думая согласились. И все же, не имея собственных детей, она не удержалась от того, чтобы не баловать меня. Дорогие машины, одежда, престижные курорты, шикарные отели. Но при всем этом она жестко контролировала меня. Я полностью доверился тетиному контролю и даже стал строить планы на будущее. Хотелось стать успешным бизнесменом, жениться. Со временем тетя доверила мне крупные сделки, стала отправлять в загранкомандировки. Там она меня контролировать не могла, и я потерял бдительность. Так, посетив в очередной раз одну из мусульманских стран, я не удержался и вместе с успешным заключением договора на поставку российских товаров решился на тайный вывоз небольшой партии запрещенного вещества. Меня арестовали.

МАКСУД

— По законам той страны это считалось крайне тяжелым преступлением. Я уже готовился к тому, что проведу остаток своей жизни в заключении. Отчаяние, одиночество, пустота, бессмысленность — все эти чувства вызывали во мне ни с чем не сравнимую душевную боль, с которой мне никак не удавалось справиться. Я сдался, погрузился в глубокую депрессию. Как-то, в один из дней, счет которым был безнадежно потерян, я поднял голову вверх к подслеповатому, высоко расположенному (почти у самого потолка) оконцу, чтобы поймать хоть какой-то солнечный лучик. Я заметил свисающий с подоконника предмет. Достать его я не смог и спросил у охранника, который приносил мне поесть, что бы это могло быть? Тот недолго думая при помощи длинного стека достал этот предмет. Это была книга в мягком переплете, написанная на незнакомом языке. «Коран» — единственное знакомое мне слово разобрал я в гортанной речи охранника.

Книга на непонятном мне языке стала для меня самым дорогим другом. Я прижимал ее к сердцу, и мне становилось легко. То ли охранник, заметив мой интерес к Корану, рассказал об этом своему начальству, то ли так распорядилась судьба, но вскоре ко мне перевели молодого мусульманина, который мог изъясняться на ломаном русском языке. Мы много говорили. Он учил меня арабскому языку, я его — русскому. Но самое главное — он читал Коран и растолковывал мне его суры. Мой интерес возрастал. Наконец, я добился того, чтобы мне принесли Коран на русском языке. Позже прямо в тюрьме я принял ислам. Так меня стали звать Максудом.

ПРАВО НА ЖИЗНЬ

— Тетя сумела добиться моего освобождения. Когда она увидела меня с окладистой бородой и маленькой шапочкой на бритой голове, не узнала, отшатнулась. Вера помогала мне, удерживала от употребления наркотиков. Но чтото было не так. Сейчас я понимаю, что мне не хватало той среды, в которой я пришел к вере. Не хватало образа жизни, общения и единства с людьми этой веры. Да, по рождению я русский. Но в моей семье было не принято говорить о христианстве, о вере. Откуда мне было знать… Произошел очередной срыв, и вот я снова здесь, в пятигорском реабилитационном центре. Ах, нужно было мне сразу после возвращения из той страны приехать сюда, на Кавказ, а лучше всего уехать жить в одну из республик, где есть мусульманские общины. Сейчас уже поздно о чем-то жалеть. Да и силы уже не те… Заставляю себя вместе с другими мусульманами совершать намаз. Представляете, заставляю?! Куда все делось? И почему ко мне вернулась эта проклятая пустота?

Максим выглядел взволнованным, ноги его ходили ходуном. Сидя с нами в комнате, он как будто норовил бежать прочь. От нас, от самого себя, от всего того, что напоминает ему о его зависимости. Группа слушала его, затаив дыхание. А Максим говорил, говорил…

— Чего-то мне не хватило, чтобы почувствовать себя своим во вновь обретенной вере. Наверное, прежде чем отказываться от родной веры, нужно было для начала хотя бы побыть в ней, прочувствовать ее. Так и живу посередине. Кто я, Максим или Максуд, к какой общности принадлежу? И могу ли я выбирать, а не пользоваться тем, что дано мне самим фактом рождения? Совсем как в далеком детстве, когда, прежде чем выпить лишний стакан молока, я должен был получить на это право. Право на саму жизнь.

***

С героем этой истории я виделась год назад. Крайне опустошенный после очередного срыва, он приехал на так называемое «восстановление», сделал еще одну попытку вырваться из химической зависимости. Мне не удалось найти его в социальных сетях, чтобы узнать о его дальнейшей судьбе. Это меня и обрадовало (работает, некогда ему) и напрягло (жив ли?). Я обратилась к людям, которые могли хоть что-то знать о нем. Жив, здоров. Вместе с женой переехал на новое место жительства. Тетя в его жизни больше не участвует. На вопрос о том, какую веру исповедует Максим, я получила такой ответ: «Он сейчас как лист на ветру, разочарован…»

Сложившаяся с детства привычка «зарабатывать» любовь и внимание родных ценой риска для жизни не позволяет принять безусловную любовь высших сил. Чтобы случилось второе, нужно отказаться от первого.