Наверх

В первой части «Cказки об отцовской любви» (Renome № 4 (25), август-сентябрь, 2015) рассказывалось о семье — отце, матери, их малолетних дочерях Кларе и Марии. Глава семьи, Эдвард, оказавшись на грани разорения, вернулся вместе со своей семьей на землю предков — в лес. Он занялся промыслом пушнины, чтобы пережить тяжелые времена. Жизнь в лесу затянулась на пять лет, пришло время позаботиться о дальнейшей судьбе повзрослевших дочерей, их образовании. Камнем преткновения стало нежелание матери девочек возвращаться в город. Своенравная женщина почувствовала вкус свободной, ни к чему не обязывающей жизни. Она и слышать не хотела об отъезде из леса. Все решило письмо, привезенное егерем. Отвратительное поведение супруги на глазах у гостя заставило Эдварда посмотреть на нее другими глазами. Он принял решение: заставить женщину вернуть ему право на управление своей семьей.

Сказки для взрослых «Дорога жизни» / Сказка об отцовской любви. Часть II. Муаровый платок

Чтобы воспитать леди, нужно начинать с бабушки.
Эрик Берн

ВОСТОЧНЫЙ ЛЕС

События последних дней сказались на здоровье Эдварда. Бывалый охотник, привыкший часами выслеживать добычу в сырых замшелых овражках, вдруг заболел. Супруга его продолжала демонстрировать нежелание общаться с кем бы то ни было, делала вид, что ей безразлично, что происходит с мужем. За отцом ухаживали дочери. Младшая, пятнадцатилетняя Мария, каждый час поила лихорадящего отца травяным отваром, рецепт которого вместе с пучками пряно пахнущих растений передала отшельница-знахарка из скита, глубоко сокрытого от людей в непролазной тайге. Дорогу к ней помогла отыскать Старая — охотничья собака, ставшая после битвы с медведем немощным инвалидом.

А дело было так. Преданная собака сразу почувствовала: с хозяином произошло что-то неладное. Он перестал ходить на охоту. Веста — пришедшая на смену Старой молодая охотничья собака — вот уже который день довольно посапывает в углу.

Старая сумела обмануть бдительность сварливой хозяйки. Она проникла в комнату Эдварда, легла под кроватью занемогшего хозяина. Собака тихо поскуливала. Свесившаяся с кровати рука больного пугала ее. Лайка привыкла видеть охотника крепким, полным здоровья мужчиной. А тут… Она даже разок поднялась на лапы, чтобы лучше рассмотреть лежащего на кровати человека. Убедившись, что это действительно ее хозяин, она понуро опустила вислоухую голову, что-то по-старчески прошамкала и легла на место.

То и дело в комнату заходили дочери хозяина. Старая тут же откликнулась на призыв семнадцатилетней Клары — старшей дочери хозяина. Она послушно поднялась на дрожащие от слабости лапы и пошла следом за ней. Встревоженная состоянием отца, девушка принялась снаряжать легендарную собаку в непростой путь — в Восточный лес. Именно там обитала отшельница-знахарка, дорогу к которой только Эдвард да Старая и знали. И теперь, когда Эдвард заболел, вся надежда была на Старую. Только вот как осилит дорогу совсем уж одряхлевшая собака, Клара пока не понимала. Доверяя все еще острому чутью опытной лайки и своей сноровке, дочь охотника решила выполнить наказ отца — не уходить глубоко в лес без Старой.

СВИСТОК И ТРИ ОБЕРЕГА

Когда-то Эдвард помог отшельнице. От заплутавшего в лесу охотника-любителя он услышал, что тот наткнулся в дремучем лесу на «жадно клацающую зубами» Бабу-Ягу. Эдвард подробно расспросил его о месте встречи и выдвинулся в лес. Еще от своего отца он слышал историю о женщине, которую обидели муж и дети. Дочь охотника, она ушла глубоко в лес, чтобы лечить лесных зверей от ран, нанесенных людьми. Помогала знахарка и людям, но только тем, которые уже совсем отчаялись найти помощь в мире людей. Рискуя жизнью, они углублялись в дикий лес, предварительно задобрив лесных духов всякими сладостями. Сладости растаскивали вороны и сойки, и их гвалт разносился по всему лесу. Отшельница понимала птичий и всякий звериный язык, шла навстречу нежданным гостям. Если кто-то пытался познакомиться с ней из простого любопытства, то ему это не удавалось. Так и кружил по лесу несчастный, пока, окончательно выбившись из сил, не выходил к реке.

Сквозь пелену забытья до охотника доносились голоса дочерей. Он понял, что кто-то из них собирается идти в Восточный лес к знахарке за снадобьями. Бессильно махнув в сторону комода, Эдвард попросил взять с собой свисток, подаренный ему отшельницей. Указал он и на коробочку с оберегами — три медвежьих когтя давно ждали своего часа. Один оберег Клара надела на себя, другой — на больного отца, который до недавнего времени никогда не расставался с ним, но после очередного банного дня забыл надеть его вновь. Ну а третий коготь Клара повесила на собаку. «Наконец-то, медвежий коготь — трофей, честно заработанный мной в битве с медведем, — занял надлежащее место!» — ликовала псина, нетерпеливо повизгивая от радости. Что-то горячее и шершавое обожгло руку Эдварда — Старая благодарила своего хозяина.

В горячечном мозгу больного мужчины проносились картинки-воспоминания о первой встрече с отшельницей. «Лесная Фея…», — шептал мужчина, комкая в руке муаровый платок.

МЕДВЕЖИЙ УГОЛ

Тогда охотник нашел отшельницу благодаря птицам. Пернатые кружились над самым гиблым, непроходимым участком леса, куда не то что человек, даже солнечный лучик не проникал. Медвежий угол — так называли это место немногочисленные старожилы окрестных заимок. Мужчина и собака долго шли, пока им не преградил дорогу частокол из сухих, хаотично сваленных друг на друга деревьев. Переломанные в медвежьих забавах ели и сосны напоминали гигантских размеров перекати-поле. «Да-а, мишка пошалил на славу!» — крякнул охотник и принялся разбирать баррикады. Чуткая лайка прислушивалась к лесным звукам. Наконец, она уловила едва слышимые стоны и пустилась изо всех сил вглубь леса. Звонкий собачий лай известил охотника о желанной находке. Мужчина, расчистив дорогу, побежал на лай собаки. Старая сидела на куче хвороста и что-то обнюхивала. Подойдя ближе, Эдвард увидел женщину. Она была без сознания. Присыпанная ветками и жухлой листвой отшельница действительно была похожа на Бабу Ягу. С всклокоченными волосами и мертвенно-бледным лицом. Такой ее наверняка и увидел заезжий горе-охотник. Поддавшись панике и страху, он не заметил самого главного — ногу женщины сжимали стальные челюсти медвежьего капкана. «И сюда уже добрались браконьеры! Видно, кто-то задумал подарить своей жене шубку из медвежьей шкуры», — чертыхался Эдвард, высвобождая бедняжку из железного плена. Что-то шелковисто-прохладное скользнуло по его лицу. Муаровый платок. Охотник машинально сунул его в карман, ловко поднял женщину на руки и понес ее к отшельнической избушке. Под ее руководством он приготовил целебный отвар, вытягивающую воспаление мазь. Мужчина помог женщине привести себя в порядок. Частым гребнем расчесал ее длинные волосы, высушил над печью намокшую одежду, напоил, накормил. Не зная, как отблагодарить нежданного спасителя, женщина подарила ему деревянный свисток, сделанный руками ее отца. «Если тебе понадобится моя помощь, то, дойдя до чащобы, сбавь шаг и изредка посвистывай в этот свисток. Изредка, потому что мишка может тоже откликнуться». Охотник с удивлением обнаружил: знахарка вовсе не стара. Моложавая, белолицая, с крепкими руками и задорным блеском в глазах, она приглянулась Эдварду. Прощание было коротким. Подойдя к двери, охотник вдруг осознал: уходить ему отсюда не хочется. Он немного задержался на пороге, затем решительно распахнул дверь и ступил в сизые сумерки.

БЫЛО И ПРОШЛО

За окном стелился густой туман. Он плотно прижимался к земле, будто собирал с ее поверхности все ненужное, отжившее. Слизывая на своем пути все, чем только можно напитаться, туман медленно поднимался над лесом. На высоте он превращался в тяжелые облака. Какое-то время тучи растерянно пялились на вековой лес, будто не знали, куда им двигаться. Задевая друг друга пышными боками, они роняли тяжелые капли, намереваясь обрушиться на землю живительным дождем. Но не тут-то было. Северный ветер живо разобрал бестолковые тучки на стройные ряды и погнал их на юг. «Туда, где живут люди — непонятные создания, напрочь забывшие о первозданности чувств и помыслов, а еще о способности радоваться, любить, прощать», — подумала знахарка. Прислонившись к слюдяному окну, она наблюдала, как мужчина медленно выбирается из туманного лога. Иногда он оборачивался назад. Наверное, чтобы окликнуть собаку — та то и дело отвлекалась на разных зверушек. Очертания мужской фигуры постепенно становились зыбкими. Длинный ствол охотничьего ружья то выныривал из туманного киселя, то снова пропадал. Резко стемнело. В тайге ночь наступает сразу. «Все это уже было в моей жизни, было, было!..» — шептала отшельница, в молитвенном порыве обратив лицо к небу. На иссиня-черном бархате, словно на дорогом заморском покрывале, загадочно мерцали звезды. Зачарованно глядя на свет чужих и далеких миров, женщина окунулась в воспоминания. Она вспомнила мужа и детей, свою некогда счастливую, беззаботную жизнь. Вместе с воспоминаниями пришла боль. Душевная боль не сравнима с физической, настолько она нестерпима. Чтобы не чувствовать ее, нужно уйти, отделиться, раствориться, стать воздухом, землей, травой. Одним словом, вернуться в лоно природы, к своему началу, чтобы в одиночестве зализать свои раны. Так делают звери. Так поступила женщина, муж и сыновья которой пренебрегли ею, забыли о своих обязанностях.

Ярко вспыхнувшая звезда, чиркнув по небу, упала в лес. На какую-то долю секунды стало светлее, но тьма — неприступная и всеобъемлющая сила — мгновенно залила все кругом чернильно-лиловой краской. «Было и прошло», — произнесла, как припечатала, женщина и задернула занавеску.

ХУЖЕ, ЧЕМ ВОЛКАМ

Откуда Эдвард все это знал? И то, о чем думала оставленная им в затерянной избушке женщина, и то, что она говорила, чувствовала… Мужчина отказывался что-либо понимать. После возвращения из леса он крепко-накрепко запретил себе думать об отшельнице. К тому же, семья и все перипетии, случившиеся с ней, требовали должного внимания. Эдварда беспокоило поведение жены, все больше отдаляющейся от него и детей. Ее последний истерический выпад, нежелание участвовать в жизни семьи окончательно измотал и без того неутомимого трудягу. Болезнь свалила мужчину с ног. Она же дала ему передышку. Всколыхнулись сдерживаемые воспоминания, чувства. Наверное, еще и от того, что его дочь вместе со Старой отправилась к отшельнице-знахарке. Эдвард мысленно шел с ними. «Как жаль, что там не будет меня! Господи, что со мной? Быть может, я схожу с ума?..» — терзался мужчина, чувствуя одновременно и радость, и печаль. Он беспокоился о Кларе, пустившейся в дальний путь, волновался о том, как пройдет ее встреча с отшельницей. В одном он только и был уверен: Старая не подведет, костьми ляжет, а дочь доставит домой в целости и сохранности. «И снова в семье будет праздник, снова долгими таежными вечерами девочки будут играть на скрипке!» — мечтал отец, прогоняя мысли о том, что точно уже все будет не так, как было. Словно прочитав мысли мужчины, затянул свою заунывную песню волк-отец. Вот уже как несколько дней подряд он садится под разлапистой елью и ждет, когда дочери охотника начнут упражняться на скрипке, а он будет вторить ей. Так и не дождавшись музыки, зверь заскулил совсем по-собачьи и убрался восвояси. Наверное, понял, что людям сейчас не до музыки, что им плохо. Быть может, даже хуже, чем волкам.

ВСТРЕЧА

Тем временем путники дошли до чащобы. Собака на удивление ожила, куда только делась немощь Старой! Клара негромко посвистывала в свисток, попутно задабривая лесных духов сладостями. Птицы без умолку трещали, указывали путь-дорогу. Кларе было немного страшно. Приходилось идти, не ориентируясь на шум реки, а все дальше и дальше от нее. Это было непривычно.

Женщина появилась внезапно. Она стояла под высокой елью, практически сливалась с ней. Махнув Кларе, чтобы та следовала за ней, отшельница привела ее в свою избушку. Весть о болезни Эдварда расстроила знахарку. Она молча выслушала сбивчивый рассказ Клары и тут же принялась связывать в пучки разные травы. Дробно стучали ссыпанные в медный таз сушеные ягоды, гулко постукивала прялка. «Зачем ей сейчас нужна прялка? — недоумевала Клара. — Мне нужны только снадобья!» Знахарка, оторвавшись от прялки, принялась что-то ловко растирать в осиновой ступе, не забывая помешивать варево в тазу. Она еще долго колдовала у раскаленной печи. Когда избушка наполнилась терпкими смолистыми ароматами, отшельница вновь склонилась над прялкой. Клара с удивлением рассматривала женщину. Из-под туго стягивающего ее лоб муарового платка выбивались золотистые нити непокорных волос, которые ненароком попадали в прялку вместе с пряжей. Раскрасневшаяся, с капельками пота над верхней губой, женщина явно нравилась Кларе. Наконец, она выпрямилась и подала девушке пару шерстяных носков: «Передай это отцу, пусть наденет их, прежде чем выпьет снадобья. Болезнь как рукой снимет!»

ДУХИ КАК ЛЮДИ

Наскоро перекусив, девушка заторопилась домой. Нужно было отправляться в дорогу засветло. Отшельница вызвалась сопроводить гостью. Она положила снадобья и носки в заплечный мешок Клары, подперла дверь избушки толстым сучковатым бревном и подозвала Старую. Собака должна была бежать впереди людей, указывать дорогу. Отшельница строго наказала девушке крепко держаться за концы платка, обмотанного вокруг ее спины, не выпускать их даже в случае острой нужды. Затем она громко гикнула, и Старая ступила на едва видимую в густой траве тропу. Все гуськом тронулись в путь.

Клара не привыкла к женской заботе. И хотя она была послушной девушкой, все же она была дочерью беспечной, холодной женщины. Быть послушной и осторожной девушка могла лишь в одном случае: когда знала, что никто другой о ней не позаботится, кроме нее самой. Встреча с отшельницей странным образом расслабила девушку. Тепло и забота, исходящие от незнакомки, были непривычны для Клары. Она растерялась, ее бдительность притупилась. На одном из поворотов, Клара не удержалась от соблазна полакомиться сочными ягодами малины. Девушка выпустила из своих рук концы отшельнического платка. Не сразу отшельница заметила, что Клары нет за ее спиной. А когда заметила, кинулась назад. Оказывается, девушка покусилась на излюбленный Топтыгиным малинник. Отшельница прикрикнула на беспечную, велела идти следом. Кларе стало стыдно за свое неразумное поведение: «Как я могла забыть о больном отце!» Отшельница молча продиралась сквозь густые заросли, тянула за собой девушку и постоянно окликала заметно уставшую собаку. Старая бодрилась. Ей хотелось доказать людям, что она по-прежнему вынослива и сильна, но ей это удавалось с трудом.

Дорога назад казалась долгой. Отшельница знала: люди, раздающие лесным духам сладости в надежде, что те укажут дорогу к ее избушке, попадают в хитроумный лабиринт, выбраться из которого можно с помощью отшельницы или охотничьей собаки. Духи, впрочем, как и люди, очень быстро привыкают к хорошему. Вот и кружат незваных гостей по одним и тем же тропам в надежде, что те останутся в лесу и хоть как-то скрасят их одиночество.

ЦЕЦЕРА

Отшельница проводила Клару до хоженых троп. Она развязала обмотанный вокруг ее тела муаровый платок — тот самый, за концы которого держалась девушка, проходя сквозь непролазный лес, — и протянула его девушке. «Береги его. Надевай, когда почувствуешь отчаяние или опасность». Клара обняла женщину, ставшую за последние несколько часов почти родным человеком. Отшельница продолжила: «Я и так слишком близко подошла к мирским жилищам. Ступай с богом, родная, и передай своему отцу, что ждут его впереди важные события. Чтобы преодолеть их, потребуется много сил. Пусть скорее выздоравливает!» Она повернулась и пошла вглубь леса. «Я забыла узнать ваше имя!» — вскрикнула Клара. Не оборачиваясь, отшельница тихо обронила: «Цецера». Сказала и тенью затерялась среди могучих деревьев.

Долго еще звучало в ушах Клары необычное имя отшельницы — шелестящее, серебристо-звенящее. Кларе не терпелось увидеть отца. Она заспешила было изо всех сил к охотничьей избушке, но сдержала свой порыв. Старая едва передвигалась. Клара усадила собаку под можжевеловый куст и пошла быстрым шагом — нужно было поскорее дать отцу снадобья. Спустя некоторое время за собакой вернулась младшая дочь охотника.

Мать встретила Клару неприветливо. Дочь невольно сравнила ее с отшельницей и неприятно удивилась. Вечно слоняющаяся без дела мать выглядела неопрятно. Старая, потертая от времени блуза еще со времен городской жизни, серая, растянутая по краям юбка. Отшельница Цецера носила одежду светлых тонов, чистую, хоть и домотканую. Прогнав наплывающие мысли, Клара занялась лечением отца. И все же не думать о Цецере она не могла.

ЗЕРКАЛО

Клара вдруг стала все видеть в другом, более реальном свете. Ей вспомнилась классная дама из пансиона благородных девиц, в котором они с сестрой учились. Клара стала невольной свидетельницей разговора дамы с директрисой пансиона. «Если мать Клары и Марии не умеет сидеть прямо, одевается кое-как, если она неженственна и неловка, дочери ее, вероятно, будут такими же. Даже если отец их, Эдвард, контролирует ситуацию, делает все, чтобы научить девочек благородным манерам. И на скрипке они играют, и учатся хорошо, послушны и трудолюбивы, а вот трудно им будет стать не такими, как их мать. Ведь всем известно, что контроль исходит от родителя противоположного пола, а образец — от родителя одного пола». Тогда Клара мало что поняла из услышанного, но одно уяснила точно — женщины осуждали ее мать.

Клара подошла к зеркалу. Ей криво улыбалась курносая миловидная девушка, в глазах которой не было присущих юности живости и блеска. Вглядевшись более пристально в свое отражение, девушка похолодела от ужаса: на нее смотрела уменьшенная копия ее матери. Клара спешно кинулась к заплечному мешку с травами, выдернула из него муаровый платок — подарок отшельницы. Она накинула его на плечи, завязала красивым узлом на груди, так, как это делала Цецера. Затем аккуратно расчесала волосы, собрала их на затылке в красивый узел. Лихорадочно скинула с себя порядком поднадоевшую одежду, надела новую, пользоваться которой мать разрешала лишь в особые дни. «Это что такое?! Как ты посмела без разрешения надеть новую одежду, несносная девчонка?» — голос внезапно появившейся матери заставил девушку вздрогнуть. «Зевс-громовержец спустился на землю, чтобы растоптать меня или еще хуже — убить», — вяло думала Клара, снова надевая старую одежду. — Потому что я не достойна, не имею права на молодость, красоту, счастье. И отказывает мне в этом самый родной человек — мама».

Женщина, чья мать не покрывала свои плечи муаровым платком, вряд ли сможет понять дочь, которая решит сделать это.

Продолжение следует